17.11.2012

Рождественская история
(почти по Диккенсу)

Рождественская история
(почти по Диккенсу)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

УЧЕНЫЙ по имени Артур Редлоу
УИЛЬЯМ ТЕТЕРБИ, сосед Ученого
СОФИ, жена Уильяма Тетерби
ДЕДУШКА, отец Уильяма Тетерби
ДЖОННИ, старший сын Тетерби
РИЧАРД и ГЕНРИ, близнецы, сыновья Тетерби
МАЛЮТКА, грудной младенец, дочь Тетерби
МОЛЛИ, сестра Уильяма Тетерби.
ОБОРВЫШ
ПРИЗРАК

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Кабинет Ученого в старом, большом и полупустом доме, где пронзительно скрипят половицы, в трубе поет и завывает ветер, а в сумерках из каждого угла выглядывают призраки — полновластные хозяева чуланов и темных коридоров.
Какого только хлама не увидишь в кабинете мистера Редлоу! На столе и на полу высятся груды пыльных фолиантов и рукописей. В беспорядке, тесня друг друга, стоят колбы, реторты и штативы. Мебель расставлена как попало... Одним словом, настоящая холостяцкая берлога, давно (а быть может, никогда) не знавшая участливой женской руки.
Сейчас УЧЕНЫЙ один. Тщедушные лучи предзакатного декабрьского солнца из последних сил освещают его комнату. А он, торопясь засветло окончить свои ежедневные труды, колдует над пробирками, и там то и дело вспыхивает разноцветное пламя или раздается зловещее шипение. По счастью, времена алхимиков давно позади, ибо живи Ученый в средние века, его, как пить дать, обвинили бы в сговоре с дьяволом.
Поглощенный работой, мистер Редлоу не слышит вежливого стука в дверь. Еще через мгновенье дверь приотворяется, и в комнату заглядывает мистер УИЛЬЯМ ТЕТЕРБИ, сосед Ученого. Это маленький круглый человечек, своей необыкновенной подвижностью напоминающий шарик ртути.

УИЛЬЯМ. Мистер Редлоу! Вы дома?
УЧЕНЫЙ от неожиданности вздрагивает и роняет на пол пробирку.
УЧЕНЫЙ. Мой дорогой друг, я же просил не беспокоить меня во время работы...
УИЛЬЯМ. Да-да-да-да! Знаю-знаю-знаю... Мне ли не понимать, сколь многотруден процесс научных изысканий! (Кидается делать сразу несколько дел: собирает осколки, ворошит поленья в камине, переставляет кресло поближе к огню.) Та-ак...
УЧЕНЫЙ. Оставьте, Уильям. Я сам... Вы лучше объясните, чем я обязан...
УИЛЬЯМ. Вот именно, мистер Редлоу! Обязанностей у нас сегодня выше головы. Особенно у бедной миссис Тетерби. А ведь она так зависит от стихий!
УЧЕНЫЙ. От каких еще стихий, мой друг?
УИЛЬЯМ. От природных, разумеется! От огня, правда, не так. А вот ветер... Боже, что с ней делает ветер! Она полностью теряет равновесие. Так и падает, так и падает. Особенно духом. Это ужасно!
УЧЕНЫЙ. Послушайте, Уильям, я очень ценю миссис Тетерби, но вы срываете мне опыт.
УИЛЬЯМ. Да-да-да, я только хочу добавить, что если ограждать миссис Тетерби от стихийных потрясений, то ей цены не будет, моей маленькой женушке. Ведь она такая...
УЧЕНЫЙ. Мистер Тетерби! Может, вы скажете, наконец, что вам от меня нужно?!
УИЛЬЯМ (обиженно). Мне — от вас — ровным счетом ни-че-го, многоуважаемый мистер Редлоу! У меня, слава Богу, все есть: и любящая супруга, и почтительные дети... И даже отец! — очень, доложу я вам, бодрый старик для своих восьмидесяти трех с половиной лет... А вот вы, мистер Редлоу... один-одинешенек на свете, один, как... (растроганно сморкаясь)... как черствая горбушка хлеба на столе бедняка. Пойдемте к нам, дорогой сосед! Разве можно такой вечер проводить в одиночестве?
УЧЕНЫЙ. Благодарю за приглашение, Уильям. Правда, я не совсем понимаю, чем он, собственно, так замечателен — сегодняшний вечер?
УИЛЬЯМ. То есть как? Как это не понимаете?.. Ой-е-ей! Бедный мистер Редлоу! Вот до чего доводит погруженность в бездну научных стихий! Он забыл, что сегодня Сочельник! Бедный, бедный мистер Редлоу.
УЧЕНЫЙ. Ах, вот оно что... И правда, у меня совершенно вылетело из головы... Теперь понятно, почему сегодня на улицах такая кутерьма. Несколько раз меня буквально сбивали с ног.
УИЛЬЯМ. Не знаю, как с ног, но с толку вас сбили, это точно. А ведь звезда Вифлеема уже торопится взойти на нашем пасмурном лондонском небосклоне! Она воссияет над каждой английской колыбелькой, и даже самое жестокое сердце смягчится и возрадуется наступившему Рождеству... Пойдемте же, сэр! Пойдемте!
УЧЕНЫЙ. Как, прямо сейчас?
УИЛЬЯМ. Почему бы и нет?.. А-а-а, понимаю, понимаю... Любящий Сына Божьего да встретит праздник его Рождества во всем блеске своих одежд! Ну что ж, не буду вам мешать. Облачайтесь! (Уходит, но тут же снова приоткрывает дверь.) Но помните: рождественский гусь и пудинг с корицей уже преданы стихии огня... Ах, при одной мысли об этом у меня так текут слюнки, будто я... хи-хи-хи! младенец, у которого вот-вот прорежется первый зубчик. (Исчезает и уже издалека кричит.) Мы ждем вас, мистер Редлоу!
УЧЕНЫЙ, снисходительно посмеиваясь, качает головой, дескать, ох уж этот Уильям...
УЧЕНЫЙ. Увесистый, однако, младенец...
Внезапно в камине раздается сильный треск. Редлоу вздрагивает, его лицо омрачается. А на стене, в отблесках пламени, мелькает какая-то смутная тень...

Тетерби обитают в том же доме, что и мистер Редлоу, только этажом выше. У них в квартире все маленькое: маленькая комнатка, маленькая ширма, сплошь заклеенная газетными вырезками, маленькие дети. Их четверо: старший Джонни, не по годам рассудительный мальчик, близнецы Ричард и Генри — живое воплощение якобы не существующего в природе перпетуум-мобиле, и их малютка-сестра, которую можно сравнить с ненасытным Молохом, на чей алтарь изо дня в день приносится свобода кроткого Джонни. «Ни секунды без крика!» — таков девиз Тетерби-младшей. Вот и сейчас ее пронзительные вопли то и дело заставляют вздрагивать дремлющего Дедушку, сухонького, маленького старичка, который утопает в качалке, как младенец в мягкой колыбели.
ДЕДУШКА (сонно хнычет). Да уймите же ее, наконец! Дайте дедушке поспать! Джонни, голубчик, успокой бедную малышку.
ДЖОННИ (принимаясь усердно трясти и подбрасывать Малютку). Тихо-тихо-тихо! Ну что ты раскричалась? Тихо... тихо...
ДЕДУШКА. Уильям! Где сын мой Уильям?
ДЖОННИ. Папочка сейчас придет. Спите, дедушка, спите.
Малютка внезапно успокаивается, и Дедушка с готовностью засыпает. Но в это время опять не поделившие что-то близнецы затевают поединок, используя в качестве оружия все, что попадается под руку.
ГЕНРИ. Вот тебе! Будешь знать!
РИЧАРД. Сам будешь знать! Получай!
ГЕНРИ. Ах так?! Ну, держись!
ДЕДУШКА. Мальчики! Неужели я в мои почтенные годы не заслужил хоть каплю покоя?
ДЖОННИ. Между прочим, я, дедушка, уважаю ваш покой. (Стараясь говорить как взрослый.) А ну, разбойники, марш на улицу! Вы мне опять ребенка разгуляете! Все, отправляйтесь!
Близнецы со скоростью пушечных ядер летят к двери и двумя прямыми попаданиями сбивают с ног свою мать, которая вносит в комнату рождественского гуся. Дородная Софи возвышается над своим миниатюрным семейством наподобие Гулливера. Ее муж Уильям едва достает ей до плеча. Но оказывается, у этой брутальной женщины удивительно хрупкая душа. Подбирая с полу пострадавшего гуся, миссис Тетерби плачет, будто маленькая девочка.
ДЖОННИ. Мамочка, не стоит расстраиваться по пустякам. И потом... они же без злого умысла!
РИЧАРД и ГЕНРИ (опасливо выглядывая из дальнего угла). Мы нечаянно, ма-ам!
Не обращая на них внимания, Софи продолжает горько плакать. К ней присоединяется Малютка.
ДЕДУШКА. Неужели в этом доме никогда не будет покоя? Уильям! Я спрашиваю: где сын мой Уильям?
В разгар семейного «концерта» входит Уильям Тетерби.
УИЛЬЯМ. Что такое? Почему плачет моя крошка? (Бросается к жене.) Моя маленькая... моя деточка...
СОФИ. Надоело! Все надоело... Крутишься целый день, как волчок, а они...
РИЧАРД и ГЕНРИ. Мы больше не будем, ма-ам!
УИЛЬЯМ. Что-о? Вы посмели обидеть мамочку?
ДЕДУШКА. Твои дети совершенно отбились от рук, Уильям! Дедушка для них пшик, пустое место! Э-э-э, кто нынче уважает старость?!
СОФИ. Он был такой красивый, такой солидный, а теперь...
УИЛЬЯМ. О ком ты скорбишь, мой ангел?
СОФИ. О ком, о ком... О гусе, разве непонятно? (Опять заливается слезами.) Они налетели на меня, а он упал...
УИЛЬЯМ. Ай-я-яй! Что ты говоришь?! (Озабоченно осматривая гуся.) М...! Объеденье! Послушай, детка, а может, это не случайная рифма? Паденье — объеденье. Объеденье — загляденье. Загляденье...
ДЖОННИ. Наслажденье!
УИЛЬЯМ. Молодец! А еще?
ДЖОННИ. Уваженье.
УИЛЬЯМ. Так-так-так, очень похвально. А еще?
ДЕДУШКА. Отвращенье.
УИЛЬЯМ. Ну, папочка, зачем же так мрачно?
РИЧАРД и ГЕНРИ (перебивая друг друга). Наводненье, приключенье, обалденье!
УИЛЬЯМ. Вот-вот-вот! Именно! Обалденье — ваше главное наслажденье!
БЛИЗНЕЦЫ смеются, им вторит ДЖОННИ, ему — МАЛЮТКА. Даже ДЕДУШКА хохочет-заливается так, что качалка его готова опрокинуться.
УИЛЬЯМ (обращаясь к жене). Ну а у нас какая рифма? Настроенье? Или стихийное потрясенье? (Неожиданно серьезно.) Бедная мамочка, замучили мы тебя. Еще бы! Такая красавица могла выйти замуж за образованного человека, счетовода или нотариуса... Да что там! — за самого инженера! А я жалкий недоучка, я...
СОФИ (кидаясь к нему на шею). Не говори так, Уильям! Ты у меня самый добрый, самый терпеливый... Я не знаю, что на меня нашло, почему я порчу тебе настроение в такой вечер...
ДЕДУШКА. Кстати, о вечере... Уильям, сын мой, не мешало бы и подкрепиться.
УИЛЬЯМ. Конечно, конечно, папочка, но надо дождаться гостей. Тем более что их всего двое. Софи, голубка, накрывай на стол! Мальчики, придвиньте дедушку поближе! А я по такому случаю пополню нашу коллекцию семейной премудрости еще одним перлом. Вот! Только что из-под пресса! (Приклеивает к ширме газетную вырезку, читает.) «Бесспорен тот факт, что у всех замечательных людей были замечательные матери». (Прочувствованно сморкается.) Господи, до чего умная мысль!.. Тссс! Кажется, к нам идут. (Распахивает дверь.) О, многоуважаемый господин Редлоу! Милости просим, проходите. (Оглядывая вошедшего Ученого с ног до головы.) Ах-ах-ах! Софи, детка, не правда ли, мистер Редлоу сегодня элегантен, как... (запинается в поисках подходящего сравнения, и неожиданно взгляд его падает на праздничный стол.)... ну прямо, как наш героический гусь!..

Теперь перенесемся из уютного дома Тетерби на одну из площадей старого Лондона. Здесь ни души. Предпраздничная суматоха улеглась, и в тусклом свете газовых фонарей видны лишь обрывки елочного серпантина и яркой оберточной бумаги, пустые картонные коробки... Но что это? Шаги? Ну-ка, ну-ка... О, да это молодая и вполне симпатичная особа, которая, судя по ее нарядному капору и торопливому стуку каблучков, тоже собирается провести Сочельник в приятном обществе. Сейчас она пересечет площадь, и мы потеряем ее из виду. Но вдруг... одна из картонных коробок слегка приподнимается над землей и начинает решительно двигаться на грязных босых ногах навстречу Незнакомке.
НЕЗНАКОМКА. Боже мой! Что это?
КОРОБКА (простуженным голосом, грубо). Эй, тетка!
Перепуганная женщина ускоряет шаг. Тогда из коробки летит ком грязи и оставляет огромное безобразное пятно на одежде Незнакомки.
КОРОБКА (самодовольно). Хо-хо! Молодец! Попал!
От ужаса и потрясения Незнакомка чуть не лишается чувств. Но вместо нечистой силы из коробки вылезает маленький чумазый Оборвыш лет семи-восьми.
ОБОРВЫШ. Есть хочу. Дай! Чего молчишь? Оглохла?
НЕЗНАКОМКА (растерянно). Но у меня с собой ничего нет... Вот, можешь убедиться... (Роется в сумочке.) Одни игрушки. Но это в подарок, и я не могу...
ОБОРВЫШ. А что это «игрушки»? Их есть можно?
Похоже, вопрос Оборвыша действует на Незнакомку не меньше, чем «живая» коробка. Однако на сей раз в ее взгляде сквозит еще что-то, кроме ужаса и недоумения.
НЕЗНАКОМКА (протягивая руку). Пойдем!
ОБОРВЫШ (отскакивая). Куда еще? Никуда я не пойду. Все равно убегу!
НЕЗНАКОМКА. Не бойся, малыш, я не собираюсь сдавать тебя в полицию. Пойдем же!
Опять протягивает руку, но он снова отскакивает.
НЕЗНАКОМКА. А-а, понимаю... Ну, хорошо. Не хочешь за руку — иди сам. Договорились? Ну, пошли!
Идет. Потоптавшись на месте, Оборвыш следует за Незнакомкой, но предусмотрительно держится на расстоянии, готовый при первой опасности задать стрекоча.

Однако дело близится к полуночи, и настала пора снова заглянуть к Тетерби. Что у них там происходит за праздничным столом? Да ничего особенного. Все дети, даже неугомонная Малютка, спят за «ширмой семейной премудрости». Уснул и Дедушка. Время от времени он издает такой громкий храп, что качалка под ним взбрыкивает, как испуганная лошадь.
Ну а хозяин с хозяйкой и их ученый гость, воздав должное обильной трапезе, переместились поближе к огню и пребывают в состоянии... Как бы его поточнее определить? В состоянии блаженной дремы. Общаются они сейчас в основном посредством дружественных, энергичных зевков, и лишь иногда в эту содержательную беседу вторгаются звуки человеческой речи.
УИЛЬЯМ (зевая). Стра -а — анно...
СОФИ (после, паузы, тоже зевая). Что-о-о?
УИЛЬЯМ (на исходе продолжительного зевка). Нет, ничего-о-о...
Бурно зевают.
СОФИ. А мо-о-ожет... Она-а-а... заблудии-илась?
УИЛЬЯМ. Вря-а-адли...
УЧЕНЫЙ (зевая). О ко-о-ом вы, друзья-а-а?
УИЛЬЯМ (приглушенно, словно издалека). Моя сестра... Мо-о-олли... Молли... Обещала прийти... И не пришла-а-а... Молли...
Раздается стук в дверь.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. К вам можно?
Появляется НЕЗНАКОМКА. Впрочем, мы ее уже немного знаем. СОФИ, УИЛЬЯМ и УЧЕНЫЙ моментально прерывают свою захватывающую партию в зевки.
СОФИ. Молли, дорогая, наконец-то!
УИЛЬЯМ. Что такое, Молли? Что случилось? Я весь вечер места себе не нахожу!
СОФИ. И я! И я! (Спохватившись.) Ах, мистер Редлоу, пожалуйста, познакомьтесь...
УИЛЬЯМ. Да-да-да-да! Многоуважаемый мистер Редлоу! Если вы помните, я обещал вам маленький рождественский сюрприз. Вот он, а вернее сказать, она. Позвольте вам представить мою сестру Молли.
УЧЕНЫЙ. Весьма рад нашему знакомству. Право, не знал, что у вас есть сестра.
МОЛЛИ. Ничего удивительного, сэр. Я совсем недавно вернулась в Лондон.
УИЛЬЯМ. Ах, мистер Редлоу, это целая эпопея. На бедную девочку обрушились такие сокрушительные удары судьбы, что я до сих пор не понимаю...
МОЛЛИ. Вилли, я же просила тебя... А что, наш папочка уже спит?
На цыпочках приближается к качалке.
УИЛЬЯМ (понижая голос). Вы только представьте себе! В таком юном возрасте оказаться жертвой смертоносных стихий — это, доложу я вам, не всякий выдержит. (Сморкается.) Это, знаете ли...
СОФИ. Уильям, ты же знаешь, Молли не любит, когда...
УИЛЬЯМ. Но мистер Редлоу нам вовсе не чужой, детка. (Обращаясь к Ученому.) Моя сестра ангел, сущий ангел!
МОЛЛИ тем временем подходит к спящей детворе и, как добрая фея, кладет каждому под подушку рождественский подарок.
УИЛЬЯМ (трагическим шепотом). Бедняжка за два месяца похоронила и любящего супруга, и обожаемого младенца-сына, моего племянника, они жили в Йорке. Да, воистину, как пишет «Вестник многодетной матери»... (подходит к ширме). Ну где же это?.. А-а, вот-вот-вот... (читает). «Уже давно доказано, что женщина — это... (всхлипывает)... это прежде всего мать!»
Опять всхлипывает и, чтобы отвлечься от грустных мыслей, начинает хлопотать по хозяйству. Правда, его жена не приходит от этого в восторг.
СОФИ. Уильям, дорогой, оставь супницу в покое, ты ее обязательно разобьешь. Лучше придвинь стулья к столу. (Слышится звон разбитой посуды.) Ну вот, я же говорила... Наша парадная супница!
УИЛЬЯМ. Это к счастью, крошка, к счастью! А большая посуда к большому счастью.
ДЕДУШКА (спросонья). А? Что? Где сын мой Уильям?
МАЛЮТКА начинает угрожающе попискивать, а мальчики беспокойно ворочаться. Похоже, злосчастная супница вот-вот переполошит весь дом, и, дабы воспрепятствовать этому, СОФИ бросается убаюкивать детей, а УИЛЬЯМ — отца.
СОФИ. Шшшш...
УИЛЬЯМ. Спите, папочка, спите. Я тут, я с вами.
Во всей этой кутерьме хозяева начисто забывают о гостях, и они остаются наедине. Редлоу уже давно с тайным вниманием следит за опоздавшей гостьей, и вот теперь, когда их никто не слышит, он осмеливается заговорить с ней.
УЧЕНЫЙ. А что, вы... далеко отсюда живете?
МОЛЛИ. Да нет, сэр, в каких-нибудь трех кварталах... А почему вы спросили? А, понимаю: вас удивляет мое опоздание.
УЧЕНЫЙ. Признаться — да.
МОЛЛИ. Я и сама рассчитывала прийти гораздо раньше. Но по дороге сюда встретила ребенка. Оборванный, голодный... совсем дикий (улыбается). И знаете, такой воинственный! Запустил в меня комом грязи и перепачкал все платье.
УЧЕНЫЙ. И вы вернулись переодеться?
МОЛЛИ. Ну да, а главное — накормить этого маленького Робин Гуда.
УЧЕНЫЙ (осознавая всю бестактность своего вопроса и оттого еще более резко). Скажите, Молли... Вас... вас никогда не терзает память? Поверьте, я прекрасно понимаю, как нелеп мой вопрос, но... (вконец смешавшись). Впрочем, вы можете не отвечать.
МОЛЛИ (после паузы). Ну, почему же, я отвечу. Вы имеете в виду воспоминания о моем муже и маленьком Дэвиде?
РЕДЛОУ кивает.
МОЛЛИ. Право не знаю, что и сказать вам, сэр. Знаю только, что для меня нет страшнее наказания, чем забыть... Даже свое горе.
В этот момент УИЛЬЯМ, наконец-то укачавший своего «дорогого папочку», громогласно восклицает.
УИЛЬЯМ. Софи, детка, ты только полюбуйся: наша Молли и мистер Редлоу уже о чем-то воркуют!
СОФИ. Уильям... Ну зачем ты смущаешь людей? Мало ли о чем могут беседовать одинокий джентльмен и молодая леди?
То ли от этих игривых намеков, то ли от чего-то еще, но Ученый внезапно мрачнеет.
УЧЕНЫЙ. Прошу прощения, мне пора. Разрешите откланяться.
УИЛЬЯМ. То есть как это откланяться? Никаких отклонений! До полуночи мы уж, во всяком случае, вас не отпустим, дорогой сосед. А поднять бокал за рождение Младенца Иисуса?
СОФИ. Да-да! И обязательно отведать моего пудинга с корицей! Мистер Редлоу, вы нас обижаете...
УЧЕНЫЙ (с какой-то необъяснимой злобой). Мне очень жаль, но у меня дела.
УИЛЬЯМ. Помилуйте, какие такие дела в святую рождественскую ночь?
Неожиданно для всех в разговор вмешивается МОЛЛИ.
МОЛЛИ. Братец, пожалуйста, позволь мистеру Редлоу поступить так, как ему угодно. А ему угодно уйти. Счастливого Рождества, сэр! (Тихо.) Да снизойдет покой на вашу усталую душу.
УЧЕНЫЙ (с горькой усмешкой). Благодарю, Молли, вы действительно ангел. Жаль только, что я давно уже не верю ни в ангелов, ни в чертей... ни даже в самого Господа Бога.

Снова жилище Ученого, которое теперь, по контрасту с приветливым домом Тетерби, выглядит особенно неуютным и запущенным. Какой там праздник, какое Рождество! Даже огонь в камине, этот пресловутый символ домашнего уюта, здесь почему-то больше напоминает адское пламя, пробуждая в душе тревогу и безотчетный страх. Но хозяину, скажете вы, эти страхи неведомы. Ведь он наверняка видит уже десятый сон. А иначе зачем бы ему было так поспешно откланиваться, ссылаясь на какие-то неотложные дела? Вы скажете так и ошибетесь. Мистер Редлоу не спит и не думает спать. Напротив, он похож сейчас на разъяренного льва, который, злобно рыча, мечется по своей тесной клетке.
УЧЕНЫЙ. «Нет страшнее наказания»,.. Она, видите ли, ничего не желает забыть, даже своего горя! Безумная! Она хочет помнить, как умирал ее ребенок? Как метался в агонии ее несчастный муж? Нет, этого мне никогда не понять. Хотеть еще и еще раз мысленно пережить боль — это чудовищно!
И тут будто легкое дуновение проносится по комнате, свеча на столе гаснет, а каминное пламя, напротив, вспыхивает особенно яростно и тревожно, словно хочет вырваться на волю. И как будто вместе с ним вырывается из плена звонкий девичий голос.
ГОЛОС. Тебе всегда то, чего ты не понимаешь, кажется чудовищным, Артур.
УЧЕНЫЙ. О Господи! Опять!
И обессилено рухнув в кресло, он смотрит в огонь. Точнее, сквозь огонь.
ГОЛОС. Разве я не права? Разве ты замечаешь людей вокруг себя? Нет, если они не укладываются в твои схемы, их просто не существует. В лучшем случае, они тебя возмущают.
УЧЕНЫЙ. Оставь меня. Замолчи.
ГОЛОС (с усмешкой). Недаром тебя прозвали Одержимым.
УЧЕНЫЙ. Уходи, я устал. Все наши споры бессмысленны. Бессмысленны!
ГОЛОС. Дорогой, я только хочу, чтобы мы расстались без ненависти.
УЧЕНЫЙ. Это невозможно. Ты совершила предательство.
ГОЛОС. Но если я люблю его, Артур, люблю! Разве я виновата?
УЧЕНЫЙ. Не смей говорить об этом. Ты причиняешь мне боль. Во всем мире я доверял только двоим: тебе и Дику. Но вы поступили со мной подло, жестоко и подло...
В разговор вступает мужской голос.
МУЖСКОЙ ГОЛОС. Артур, это неправда! Подлостью было бы скрывать от тебя, что мы с Кларой решили обвенчаться.
УЧЕНЫЙ. Обвенчаться с моей невестой! По-твоему, это не подло? По-твоему, так поступают с ближайшим другом? За что, за что вы надругались надо мной?
Вконец разъярившись, РЕДЛОУ вскакивает с кресла и начинает кричать, будто он и впрямь одержим нечистым духом.
УЧЕНЫЙ. Да уйдите же вы наконец, проклятые! Оставьте меня в покое, исчезните навсегда!
ГОЛОСА (наперебой). Не сердись, Артур. Разве кто-нибудь виноват, что так получилось? Мы останемся друзьями, друзьями...
УЧЕНЫЙ. Убирайтесь вон! Ненавижу вас. Ненавижу! Господи, если б я мог забыть, вытравить из памяти всю скорбь, все обиды!.. О, чего бы я только не отдал за это благо! Господи, если бы такое чудо свершилось, насколько счастливее сделался бы мир!..
Мрачные тени сгущаются еще больше и постепенно приобретают очертания мужского силуэта. В нем есть что-то пугающее, что-то безжизненное и потустороннее. Глядя на эту фигуру, даже самый отъявленный скептик понял бы, что перед ним призрак.
УЧЕНЫЙ. Как ты сюда проник?
ПРИЗРАК. Я прихожу, когда меня зовут.
УЧЕНЫЙ. Я тебя не звал.
ПРИЗРАК. Пусть не звал. Я здесь. Молчи и слушай. Вся твоя жизнь была непрерывной цепью борьбы и страданий. Ты всего добился сам, тебе не помогал никто. Ты же из последних сил старался помогать другим, а в ответ...
УЧЕНЫЙ (со вздохом). В ответ — насмешки, обман, предательство. Я никогда не понимал, почему люди такие жестокие...
ПРИЗРАК. Увы, мой друг, ты судишь по себе. А большинство людей куда более грубы и примитивны.
УЧЕНЫЙ. Да, но только не Клара и Дик. Они не были примитивны... Они были такие, как я...
ПРИЗРАК. Зачем себя обманывать, Артур? Таких, как ты, не бывает.
УЧЕНЫЙ. Я не нуждаюсь в лести.
ПРИЗРАК. При чем тут лесть? Не хочешь же ты сказать, что твой Дик был выдающейся личностью?! Обыкновенное ничтожество с хорошо подвешенным языком и безукоризненным узлом на галстуке. А Клара?
УЧЕНЫЙ. Ни слова о Кларе... Трепетная, чуткая, она улавливала каждое движение моей души. О, как мы любили друг друга! Помню — вечер, за окном дождь, а мы словно плывем в ковчеге и, кажется, вот-вот доплывем до радуги...
ПРИЗРАК (хохочет). А ты все такой же слюнявый романтик, мой друг!
УЧЕНЫЙ. Ну, знаешь, я не позволю себя оскорблять. (Делает шаг по направлению к Призраку.)
ПРИЗРАК. Ни шагу дальше, или ты погиб. (Повелительно.) Сядь! Пора переходить к делу. Я предлагаю тебе забыть все горести и страдания, которые когда-либо омрачали твою жизнь. Забыть и стать счастливым.
УЧЕНЫЙ. Это что... рождественская шутка?
ПРИЗРАК (усмехаясь). Скорее рождественский подарок. Согласен?
УЧЕНЫЙ. Постой... Насколько я знаю, такие, как ты, ничего не делают бескорыстно. Так чем я должен пожертвовать, если соглашусь?
ПРИЗРАК. Не волнуйся, твоя ученая премудрость останется при тебе. Исчезнут лишь некоторые чувства, связанные с дурными воспоминаниями. Но зато ты будешь избавлен от скорби, забудешь обо всем, что тебя мучило. Решайся, пока не поздно!
УЧЕНЫЙ. Да, да, я бы все забыл, если б мог! И, наверно, любой на моем месте хотел бы того же. Только ни у кого не было такого выбора. А у меня есть! У меня... есть? Послушай, а с какой стати ты именно меня решил облагодетельствовать?
ПРИЗРАК (торжественно и сурово). Обретя дар забвения, ты понесешь его людям. Этим глупцам, которые в своей слепоте и не подозревают, в чем истинное счастье. Ведь стоит только вычеркнуть из памяти все скорбное, все тягостное, и...
УЧЕНЫЙ. Да, это так! Но люди почему-то рабски цепляются за свое прошлое...
ПРИЗРАК ...и тем самым лишь усугубляют страдания. Ты прав, Артур! К сожалению, большинство людей рабы. Рабы чувств, обстоятельств. Рабы своей памяти. А истинно свободный человек возьмет из прошлого только радостное, светлое, только помогающее жить...
УЧЕНЫЙ. Я согласен.
ПРИЗРАК. Вот и прекрасно. С этой минуты ты всем будешь дарить свободу. Ступай же! Наслаждайся моим великим даром и щедро дели его с другими!
Произнося эти слова, Призрак поднимает бескровную руку и прижимает ее ко лбу Ученого, словно творя заклятие. Губы его кривятся улыбкой, но глаза смотрят холодно и грозно. Еще мгновение — и УЧЕНЫЙ остается один. Казалось бы, получив от Призрака столь неожиданный и бесценный подарок, мистер Редлоу должен пребывать на седьмом небе от счастья. Но почему-то (пойди пойми эти сложные натуры!) он делается еще угрюмее и неподвижнее и, словно каменное изваяние, сидит у догорающего камина.
Неизвестно, сколь долго длилось бы его оцепенение, если бы из коридора вдруг не донеслись какие-то странные звуки, отдаленно напоминающие рычание дикого зверя. Ученый прислушивается. Кто-то рычит уже совсем рядом, и мистер Редлоу, немного поколебавшись, идет к двери. Но вместо очередного привидения на пороге стоит взъерошенный злобный ОБОРВЫШ.
УЧЕНЫЙ. Откуда ты взялся?
ОБОРВЫШ. Только тронь! — я тебя укушу.
УЧЕНЫЙ. Что тебе нужно?
ОБОРВЫШ. Мне нужна тетка. Где она?
УЧЕНЫЙ (брезгливо). Какая еще тетка? Поди прочь! (Хочет захлопнуть дверь, но Оборвыш не дает.)
ОБОРВЫШ. Она сюда вошла, я сам видел. Позови ее! Она дала мне пожрать.
УЧЕНЫЙ. Ах Молли... (Усмехается.) Странная леди. Придет же в голову возиться с таким пугалом... (Резко.) Где ты живешь, мальчик? Где твои родители?
ОБОРВЫШ. Что это — «родители»?
Мистер Редлоу, несмотря на всю свою ученость, приходит в замешательство. Тем временем ОБОРВЫШ прошмыгивает в комнату и молниеносно хватает со стола булку.
ОБОРВЫШ. Черствая, поганка! Ладно, сойдет. В луже размочу.
УЧЕНЫЙ. Ты же утверждал, что тебя недавно кормили... ОБОРВЫШ. Ну и что? Завтра опять буду голодный. Я каждый день голодный.
Похоже, последние слова ОБОРВЫША как-то взволновали мистера РЕДЛОУ, но, словно устыдясь своей непомерной чувствительности, он подносит руку ко лбу, после чего говорит сухо и торопливо.
УЧЕНЫЙ. Посиди здесь, я схожу за Молли. Пусть она сама с тобой разбирается. Только не смей ни к чему прикасаться, понял? (Идет к двери.) Хотя нет... Знаешь что... Очень уж от тебя дурно пахнет. Подожди-ка лучше в коридоре... чудовище.

Вы, быть может, замечали, что дружные супруги обычно не сразу ложатся спать после ухода гостей. И даже если на дворе глухая ночь, а вставать им чуть свет, они обязательно — ну, хоть с полчасика! — должны посидеть вдвоем и обменяться впечатлениями. Вот и супруги Тетерби, проводив Молли, сидят, нежно обнявшись, и тихонько беседуют в полутьме.
СОФИ. Бедняжка Молли! Как подумаю, что она вернется сейчас к себе, в эту пустую каморку, и опять, опять будет одна...
УИЛЬЯМ. Ах, детка, не разрывай мне сердце. Оно и так истерзано. Бедная, несчастная моя сестрица...
СОФИ. Уильям, а как по-твоему: она совсем не приглянулась мистеру Редлоу?
УИЛЬЯМ. Ну, кто ж это может сказать, голубка? Наш сосед натура скрытная, стихийная... Как все большие ученые.
СОФИ. А все же, хоть и странный человек мистер Редлоу, сердце у него доброе. Верно, Уильям? И нашим детям он всегда покупает марципановые булочки... Как было бы чудесно, если бы у них с Молли...
УИЛЬЯМ. Да-да-да-да! Помнишь, я недавно зачитывал тебе... ну, из еженедельника «Семейные радости»... Подожди, как там у них было?.. А! (Цитирует.) «Только семья помогает человеку не утонуть в пучине житейских испытаний!» (Растроганно сморкается.) Да! Только семья!
СОФИ. И правда, Уильям! Сколько нам с тобой пришлось хлебнуть... Да если б я была одна, я бы и сотой доли этих лишений не вынесла. Ах, что там сотой! тысячной, миллионной доли...
УИЛЬЯМ. А я? Кто бы я был без тебя, детка? Помню, когда мы только поженились, я каждое утро уходил на биржу труда и каждый вечер возвращался ни с чем. И знаешь, порой на меня такая хандра нападала — ну прямо хоть в петлю лезь! Но ты проводила своей маленькой нежной лапкой по моей щеке и...
Раздается стук в дверь.
СОФИ. Боже мой, кто это?
УИЛЬЯМ. Может быть, Молли вернулась? (Идет к двери, открывает.) Мистер Редлоу? Что-нибудь случилось?
УЧЕНЫЙ. Откуда вы знаете? Вы что, следили за мной? Сознавайтесь, вы подглядывали? (Смотрит на Уильяма в упор.)
УИЛЬЯМ. Я? Что вы, что вы, что вы! Как вы могли подумать такое, мистер Редлоу! Я...
В этот момент их взгляды скрещиваются, и УИЛЬЯМ, похоже, на мгновение теряет всякую ориентацию. Где он? Что с ним? Он подносит руку ко лбу и растерянно озирается.
УИЛЬЯМ. Я что-то хотел сказать?.. Забыл... (Встрепенувшись.) Впрочем, нет. Отчего же забыл? Да-да-да-да, я хотел сказать, что вы не смеете так со мной разговаривать, уважаемый профессор. И врываться подобно ураганной стихии в мирное жилище английского подданного вы тоже не имеете права! Меня защищает закон, конституция Британской империи.
СОФИ. Уильям, перестань! Ты с ума сошел! Какая муха тебя укусила?
УЧЕНЫЙ. Мне кажется, вы переходите границы допустимого, мой друг. Пожалуй, будет лучше, если я уйду.
СОФИ. Мистер Редлоу, дорогой, умоляю вас! Уильям немного не в себе. Он, знаете ли, с утра до ночи торчит в типографии. Второй наборщик сейчас болен, и Уильяму все приходится делать одному. Ради Бога, забудьте его ужасные слова, мистер Редлоу! Вы ведь уже не сердитесь? Правда, не сердитесь? Ну, посмотрите мне в глаза!
И УЧЕНЫЙ смотрит ей в глаза... Под тяжестью этого взгляда монументальная миссис Тетерби вдруг как-то оседает, съеживается И подносит руку ко лбу — совсем как ее муж.
СОФИ. Что это уходит от меня?.. Не пойму... (С неожиданной злобой.) Эй, а что вы так на меня уставились? (Оглядывает себя со всех сторон, потом обводит глазами комнату.) Господи, до чего же здесь все убого! В лавке старьевщика и то мебель поприличнее. Особенно это... (Подходит к ширме, читает.) «Уже давно доказано, что женщина прежде всего мать...» (Хохочет и с остервенением толкает ширму ногой. Обращается к полусонным, испуганным детям.) Ну что, детки, с Рождеством? (Опять хохочет, срывает с ширмы вырезки.) А вот вам и подарки. Вот они! Ешьте, носите, радуйтесь!
Начинает громко и безудержно хохотать, МАЛЮТКА незамедлительно просыпается и разражается плачем, ДЖОННИ старается успокоить их обеих и буквально разрывается между сестренкой и матерью.
ДЖОННИ. Ну, мамочка, ну, что с тобой?.. (Укачивая Малютку.) Тише-тише-тише... Ну, чего раскричалась?
Тут и близнецы принимаются реветь слаженным, многократно отрепетированным дуэтом. Наконец обиженно заскрипела и дедушкина качалка.
ДЕДУШКА. Уильям! Где сын мой Уильям? (Увидев Ученого.) Мистер Редлоу! Что здесь происходит? Почему мне не дают спать? Мистер Редлоу! Мистер Редлоу...
Но мистер РЕДЛОУ молчит. Стоя посреди этого бедлама, он вдруг отчетливо слышит последние слова ПРИЗРАКА.
ГОЛОС ПРИЗРАКА. Ты всем будешь дарить свободу. Наслаждайся моим великим даром и щедро дели его с другими!

Конец первого действия

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Кабинет Ученого. На первый взгляд здесь все по-прежнему, и царит прежний беспорядок. Однако наблюдательному человеку бросится в глаза, что если раньше этот беспорядок можно было назвать рабочим, то теперь в кабинете властвует натуральный хаос запустения. Колбы, реторты, штативы — все свалено в кучу и затянуто толстой паутиной, такой толстой и такой мохнатой, что она сама кажется фантастическим гигантским пауком. Но, похоже, мистера Редлоу это мало заботит. Притулившись на самом краешке захламленного кресла, он что-то пишет в массивном гроссбухе. Пишет, вычеркивает, снова пишет. И все это в лихорадке, в каком-то яростном исступлении...
УЧЕНЫЙ (бормочет). Освобождение от бремени... залог счастья тысяч... Нет! (зачеркивает)... миллионов людей. (Переводит дыхание.) Кажется, все. Так... Посмотрим, что получилось. (Перечитывает написанное.) Фу-ты! Что за галиматья. Неужели это я написал? Чушь, бред сумасшедшего!
Швыряет гроссбух в горящий камин. Огонь жадно набрасывается на добычу, но, поглотив ее, не горит ровным сытым пламенем, а свирепеет еще пуще. Кажется, он вот-вот готов вырваться наружу.
УЧЕНЫЙ так заворожен зловещими причудами огня, что не сразу замечает появление ПРИЗРАКА.
ПРИЗРАК. Разве можно так относиться к своему труду, Артур? (Подходит к камину и вынимает совершенно не тронутый огнем гроссбух). К счастью, великие идеи бессмертны.
УЧЕНЫЙ. Ты опять здесь? Я что, уже и шагу без тебя ступить не могу? Послушай, это в наш договор не входило.
ПРИЗРАК. Извини, но я не мог допустить такого обращения с рукописью, которая тебе не принадлежит.
УЧЕНЫЙ. То есть как не принадлежит? Это м о я рукопись! М о й труд!
ПРИЗРАК (торжественно). Дитя, изошедшее из чрева матери, принадлежит всему мирозданию. (Раскрывает гроссбух, читает.) «Феномен скорбной памяти на протяжении веков непреодолимой преградой вставал на пути человечества к счастью...» Совершенно верно! (Продолжает читать.) «Однако люди, как правило, не догадывались об этом и, уж тем более, не искали способов освобождения. И вот, наконец, такой способ найден...» А что тебя собственно, так возмутило, Артур? Над стилем еще можно поработать, но по существу... просто великолепно!
УЧЕНЫЙ. А то, что я выступаю в роли Спасителя... Тебе не кажется, что это напоминает паранойю? Вульгарную манию величия?
ПРИЗРАК. Иисуса Христа тоже многие считали маньяком.
УЧЕНЫЙ. Не кощунствуй.
ПРИЗРАК. А что? Разве ты не зовешь людей к новой жизни, как звал Он? Вот... (Опять читает.) «Сбросив непосильное бремя трагизма и взяв с собой в завтрашний день только радостные, светлые воспоминания, люди обретут душевный покой, что даст им возможность плодотворно трудиться и не омрачать отношения с окружающими застарелыми обидами, претензиями и сведением счетов. Жизнь их станет похожа на праздник. Бодрое настроение, устремленность в будущее, полное отсутствие каких бы то ни было проявлений пессимизма — залог счастья...» Тут что-то зачеркнуто...
УЧЕНЫЙ. «...залог счастья миллионов людей...» Однако, я к финалу ничего, расписался...
ПРИЗРАК. Вот и я не понимаю, что тебя заставило швырнуть в огонь столь блистательный манифест?
УЧЕНЫЙ. Погоди, а действительно было же что-то... Ах, да, вспомнил: смерть! Люди же будут болеть, умирать, становиться калеками. Как со всем этим быть? Куда это денешь?
ПРИЗРАК. Задача, конечно, непростая. Но и переусложнять ее тоже не стоит. Все зависит от того, как к этому относиться. Сам посуди: я наделил тебя способностью избавлять людей от горестных воспоминаний, не так ли? Значит, по своей воле они уже не будут помнить о неприятном. Следовательно?..
УЧЕНЫЙ (неуверенно). Следовательно, надо ограждать их? Стараться не напоминать?
ПРИЗРАК. Правильно, Артур! Необходимо устранить все, что препятствует счастью людей.
УЧЕНЫЙ. Легко сказать, но как?
ПРИЗРАК. А вот здесь-то и потребуется детальная разработка. Кладбища я бы поместил как можно дальше, желательно в труднодосягаемых местах. Увечных и стариков тоже неплохо бы изолировать...
УЧЕНЫЙ. Ну, знаешь, мы не звери, чтобы бросать слабых на произвол судьбы!
ПРИЗРАК. А я этого и не говорил. Им будут обеспечены условия жизни. В разумных пределах, конечно. И пусть этим занимаются специально назначенные люди. Ну, а о стальные... остальные должны радоваться настоящему и строить планы на будущее. Ты со мной согласен?
УЧЕНЫЙ. Да... пожалуй, ты прав. Я, знаешь ли, давно заметил, что люди охотно закрывают глаза на неприятное и стараются жить так, будто этого не существует.
ПРИЗРАК. Более того: терпеть не могут, когда им напоминают о плохом. Злятся, топают ногами, кричат: «Не было! Не помню!»
УЧЕНЫЙ. Но имею ли я право... Нравственно ли дать людям счастье, о котором они, быть может, и не просили?
ПРИЗРАК. Счастье уже само по себе нравственно, стало быть, нравственна и любая дорога, ведущая к нему... Впрочем, сколько можно предаваться схоластическим спорам? Ты же ученый и прекрасно знаешь, чем проверяется истинность любой теории.
Слышатся стук в дверь и голос СОФИ: «Мистер Редлоу! К вам можно?»
ПРИЗРАК. А вот и опытный материал! (Исчезая, поспешно.) Не забывай: первый контакт уже произошел. Ты освободил ее от скорбных воспоминаний. Она готова к счастью.
Исчезает. Откуда-то издалека звучит его голос: «Твори, выдумывай, пробуй!»
Входит румяная, оживленная СОФИ. Она заметно помолодела и посвежела с тех пор, как мы с ней расстались. На голове у нее соломенная шляпа.
СОФИ. Ах, мистер Редлоу, и что за охота сидеть в четырех стенах, когда на дворе такой отличный денек. Я, представьте, только что с прогулки. На Темпл-стрит открыли новый магазин женского платья. Кстати, как вам мое приобретение? (Демонстрирует шляпу.) Идет, правда?
УЧЕНЫЙ озадаченно смотрит на нее.
СОФИ. Вам что-то не нравится?
УЧЕНЫЙ. Н-нет, что вы, миссис Тетерби!.. Просто... мне кажется, несколько не по сезону...
СОФИ. Как не по сезону? Это вы на что намекаете, профессор? Хотите сказать, мне уже не по возрасту такие шляпки?
УЧЕНЫЙ (вконец стушевавшись). Ну что вы... Я всего лишь... Я только подумал, что на улице холодно. Ведь нынче Рождество.
СОФИ (хохочет). Что с вами? Какое Рождество, когда лето в разгаре?! По-моему, вы слегка перетрудились, профессор. (Замечает гроссбух.) Ой, а что это? (Хватает его со стола.) Боже, сколько вы тут понаписали! (Пытается прочесть.) «Любовь ис-точ-ник стра...»
УЧЕНЫЙ (перебивая). Отдайте, это я писал для себя!
СОФИ. «...стра-даний...»
УЧЕНЫЙ. Миссис Тетерби, я прошу вас! (Хочет отнять рукопись.)
СОФИ. Вот еще! Не отдам. Мне, может, тоже интересно. Я думала, вы только всякие ученые глупости пишете, а вы, оказывается...
УЧЕНЫЙ. Отдайте сейчас же! Какое вам дело?
СОФИ. Как это какое дело?! Любовь моя стихия! Разве непонятно? (Заключает Редлоу в свои могучие объятия.) Я вообще стихийная женщина.
Появляется УИЛЬЯМ ТЕТЕРБИ.
Софи, заметив мужа, отскакивает от Ученого с проворством горной козы, которое, право же, трудно было заподозрить в такой дородной матроне. УИЛЬЯМ на секунду застывает в дверях. Кажется, он сейчас разразится гневной бранью или расплачется от обиды... Но в следующее мгновенье этот маленький толстяк проводит рукой по лбу и как ни в чем не бывало подходит к столу, заваленному всяким хламом. Вид у него вдохновенный, торжествующий и довольный, как у ребенка, который наконец-то добрался до внутренностей своей игрушечной лошадки.
УИЛЬЯМ (раскладывая на столе Ученого какие-то бумаги). Так-так-так... Мистер Редлоу, голубчик, извините, что я без приглашения. Дело не терпит отлагательств. Вот! (Демонстрирует лист бумаги, который оказывается чертежом.)
СОФИ. Уильям, ты не думай, я тут просто... Прибраться зашла... ну, поухаживать за одиноким мужчиной... (Осекается, почувствовав, что сказала что-то не то.)
УЧЕНЫЙ. М-да... Поверьте, мистер Тетерби, ваша жена...
УИЛЬЯМ (обиженно). Господин ученый, я к вам по такому серьезному делу, а вы...
СОФИ. Да-да, котик, он сам полез. Клянусь тебе, я и в мыслях не держала...
УИЛЬЯМ. Детка, у меня к профессору очень важный разговор. Будь умницей, не отвлекай нас по пустякам. А вы, мистер Редлоу, подойдите-ка поближе. Тут надо разобраться досконально. Это вам (кивает на пробирки и колбы) не какие-нибудь банки-склянки!
УЧЕНЫЙ. Однако, мистер Тетерби, я попросил бы вас...
УИЛЬЯМ. Ну-ну-ну, профессор! Не будем обижаться по пустякам. Мы с вами, можно сказать, поводыри человечества на пути к прогрессу! Мы должны быть выше личного самолюбия.
СОФИ. Как ты странно выражаешься, Уильям. Тебя, случайно, не лихорадит?
УИЛЬЯМ. Дорогая, ну сколько же можно нести чепуху? (Ученому.) Взгляните, коллега! Да-да-да-да, я к вам обращаюсь. Мы же теперь, что называется, одного поля ягоды. Вы — ученный с большими заслугами, я — инженер с большим будущим.
СОФИ. Что-что-что??
УИЛЬЯМ. А, детка, ты еще не знаешь... Поздравь меня! Сегодня я в последний раз отбывал эту каторгу, последний раз таскался на постылую, отупляющую и монотонную...
СОФИ. Боже! Ты уволился из типографии?
УИЛЬЯМ (ликующе). Да! Да! Да!!! Работать простым наборщиком, когда голова буквально лопается от изобретений, это... Да это же преступление перед человечеством. (Ученому.) Ну, как вам моя конструкция, коллега? (Не давая тому вымолвить ни слова.) Вот, извольте. Это вертикальные направляющие, это горизонтальные... Здесь чугунная штанга, лучше бы специального литья, так будет надежнее... При помощи этой ручки поворачиваем маховое колесо, приводим в действие штангу...
УЧЕНЫЙ. Постойте, я не понимаю... Что это? Чертеж нового типографского станка?
УИЛЬЯМ. Ай-я-яй, мистер Редлоу! А еще в университете обучались! Печатный станок от постелестелильной машины отличить не можете!
СОФИ. Постеле... какой?
УИЛЬЯМ. Постеле-стелильной. (Торжественно.) Это устройство освободит наших женщин от унизительной ежедневной повинности. Вообрази, дорогая: стоит только натянуть простыню на раму, закрепить специальными зажимами, раскрутить маховик — и простыня плавно опустится на постель. Причем вся процедура отнимает не более двадцати минут. Ну, от силы тридцать.
УЧЕНЫЙ (с иронией). А не тяжеловата ли конструкция, Уильям?
УИЛЬЯМ (серьезно). Ну... она, конечно, не перышко. Как-никак чугунное литье. Что и говорить, без мужчины тут не обойтись. Но зато мать семейства, а женщина прежде всего мать, я настаиваю на этом, сможет обстелить своих четверых детей за какие-нибудь полтора-два часа! И заметьте — без применения ручного труда. Все механизировано. А чтоб взбивать подушки, я придумал миниатюрное дополнительное устройство...
СОФИ (перебивая). Да сколько же можно! (Ученому.) Я не понимаю, мистер Редлоу, зачем вы слушаете эту околесицу? Он же... он же не в себе! Вы что, не видите? (Мужу.) Значит, муженек у меня теперь безработный... Красота! Инженер с большим будущим. (Кричит.) А на обед мне что варить прикажете, господин инженер? Эту вашу постеледробильную машину, да? Или ты забыл, изо-бре-татель, что твоя жена и дети могут умереть с голоду?
УИЛЬЯМ (несколько озадаченно). Голубка! Представь себе, забыл...
СОФИ. А я, мой дорогой, помирать пока не собираюсь. Я, между прочим, еще нестарая женщина. Не правда ли, мистер Редлоу?
УЧЕНЫЙ. Ммм... Ну, разумеется, миссис Тетерби.
СОФИ (мужу). Так на что же я буду жить, а, инженер? Может, мне в поломойки к мистеру Редлоу наняться? Или на панель выйти?
УИЛЬЯМ. Ну зачем же так, детка? Ты меня огорчаешь. В конце концов, это древнейшая профессия женщины. Заметь: про-фес-сия! А ты вдруг так резко, грубо... «Выйти на панель...» Фу!..
СОФИ (потрясение). Ты хочешь сказать... что я... ты это серьезно, Уильям?
УИЛЬЯМ. А что? Ты ведь еще хоть куда, любовь моя. Не правда ли, мистер Редлоу? Согласитесь, на лондонских улицах не каждый день попадаются женщины с такими... с такими классическими формами!
СОФИ. Понятно. Вот, значит, как... А было время, мистер Редлоу, когда он прямо закипал, словно молоко, стоило кому-нибудь на меня повнимательней взглянуть. Однажды чуть было не подрался из ревности. Приятно вспомнить!
УИЛЬЯМ. Да? Подумать только! А я, представь себе, ничего такого не припомню, дорогая. Впрочем, если это действительно имело место — поздравляю. Значит, я прав, и тебя ждет го-ло-во-кру-жи-тельный профессиональный успех!
УЧЕНЫЙ. Это, конечно, не мое дело, но мне кажется, вы слишком далеко заходите в своих шутках, мой друг...
УИЛЬЯМ. Помилуйте, какие шутки? Вам ли не знать, мистер Редлоу, как долог и тернист путь изобретателя? Кто-то же должен содержать семью! Ты совершенно права, детка, кто-то же должен подумать о хлебе насущном, пока я буду работать над моей конструкцией! К тому же сейчас все прогрессивные люди призывают к равенству полов! Жаль, у меня нет под рукой последнего выпуска «Независимой женской газеты», но кажется, там было примерно так: «Не за горами тот день, когда прогресс восторжествует настолько, что женщина уже ничем не будет отличаться от мужчины».
Тут СОФИ не выдерживает и начинает плакать. Вернее, даже не плакать, а выть.
УЧЕНЫЙ. Миссис Тетерби... Софи. Я прошу вас, успокойтесь!
УИЛЬЯМ. Знаешь, крошка, твоя подверженность влиянию стихий подчас бывает утомительна. Вдруг ни с того ни с сего...
СОФИ (причитает). Дети! Дети! Как же так?! Дети мои...
И как бы в ответ на ее отчаянные призывы раздается звон выбитого стекла, в окно влетают два булыжника, а затем почти с такой же скоростью неразлучные близнецы РИЧАРД и ГЕНРИ. РИЧАРД вскакивает на стол, ГЕНРИ следует примеру брата, и вот уже стол УЧЕНОГО ходит под ними ходуном, а уникальные чертежи УИЛЬЯМА ТЕТЕРБИ, гроссбух с философскими заметками мистера РЕДЛОУ и прочие ценные вещи сбрасываются на пол, как балласт с перегруженного судна.
РИЧАРД и ГЕНРИ (отплясывая на столе):
Робин Бобин Барабек
Скушал сорок человек,
Сорок первого убил,
Сорок второго удавил,
Съел мамашу, съел сынка,
Съел племян-ни-ка,
А дедушку с луком поджарил...
Взрослые, которые поначалу дружно онемели, наконец-то столь же дружно обретают дар речи.
УЧЕНЫЙ. Позвольте... Кто вам позволил? Миссис Тетерби...
УИЛЬЯМ. О-о-о! Мои чертежи!!
УЧЕНЫЙ. Это уж, знаете, ни в какие ворота... Немедленно уймите своих отпрысков!
УИЛЬЯМ (собирая бумаги с полу). Мои бедные, поруганные детища! Плоды моих ночных усилий!
СОФИ. Сейчас вы у меня попляшете, разбойники! Сейчас я вам устрою битву при Ватерлоо! (Стаскивает близнецов со стола и задает им трепку.) Извольте получить, сэр Ричард Львиное Сердце!.. Еще всыпать или хватит?
В ответ близнецы ревут с присущим им энтузиазмом.
УИЛЬЯМ. Ну, юные Робин Гуды, надеюсь, вы надолго запомните, как посягать на священный труд вашего отца?
СОФИ. Да уж, руки у меня не то что у какой-нибудь чахлой белошвейки. Так в память врежется, что ого-го!
Но похоже, классическая английская система воспитания в данном случае оказалась малоэффективной. И хотя щеки у близнецов еще блестят от слез, глаза успели просохнуть настолько, что в них снова загораются разбойничьи искры.
ГЕНРИ. Эй, братец! Ты погляди, что тут есть! (Показывает на склад химической посуды.)
РИЧАРД (ахает). Вот это да! Вот это баночки-бутылочки... (Хватает какую-то склянку.)
ГЕНРИ. Сам ты бутылочка! Дай поглядеть! Ну что тебе, жалко? Я сейчас отдам!
РИЧАРД. Отстань! Другую возьми. Тут вон сколько...
ГЕНРИ. Да-а-а... У тебя лу-учше...
УЧЕНЫЙ (подбегая к близнецам). Сейчас же положите на место! Ну? Вы что, не понимаете человеческого языка? (Вырывает из рук близнецов склянки.)
ГЕНРИ. Жадина!
РИЧАРД. Уж и поиграть нельзя...
УИЛЬЯМ (бормочет, не отрываясь от чертежей). Ай-я-яй, мамочка, как же ты распустила наших сорванцов!.. Та-ак... А если этот зажимчик передвинуть чуть-чуть пониже?
Вдруг одна из колб, второпях неаккуратно поставленная на место, падает на пол и, конечно же, разбивается. Для близнецов это равносильно сигналу боевой тревоги. С победными криками они бросаются на штурм полок с лабораторной посудой, и вот уже осколки стеклянных «снарядов» летят во все стороны.
СОФИ. Ах вы мерзавцы! Ах вы бандиты с большой дороги! На вас что, уже и порка не действует?
РИЧАРД и ГЕНРИ. Какая порка? Ты нас не била, мамочка. Ты нас никогда не била!.. Артиллерия, пли! Ур-ра-а-а!!!
Кабинет Ученого все больше напоминает поле брани. Софи, получив рикошетом по лбу, со стоном обрушивается на пол. Уильям, склонившись над чертежами, словно генерал над картой боевых действий, сохраняет полнейшую невозмутимость.
УИЛЬЯМ (бормочет). Ай-я-яй, бедная моя крошка! Как тебя шарахнуло... Так-а-ак... А что, если приводные ремни слегка ослабить?.. Эврика! Нашел!
Ученый же, подобно обескровленному и вымотанному неприятелю, отступает к кровати, чтобы залечь в нее, как в траншею.
УЧЕНЫЙ. Дети, я прошу вас, перестаньте! О-о-о! (Потирает ушибленное место.) В конце концов, я в своем доме?!
С размаху падает на кровать, но тут же вскакивает, как ошпаренный, ибо на кровати...
...На кровати, свернувшись калачиком, уютно посапывает во сне ДЖОННИ, старший сын Тетерби.
УЧЕНЫЙ. Что такое? Зачем? Я не позволю... (Тормошит Джонни.) Что ты делаешь в моей кровати, негодяй?
ДЖОННИ (зевая во весь рот). Что-что... Сплю, вот что... Какое право вы имеете меня будить?
Хочет повернуться на другой бок, но к нему взывает его поверженная мать.
СОФИ. Джонни, сынок! Слава Боту, что ты здесь! Хоть заступишься за меня, а то наш папочка совсем ополоумел. Представляешь?! На панель меня решил отправить!!
ДЖОННИ. Ну и что? Великое дело... (Накрывается с головой одеялом.)
СОФИ. То есть как это «ну и что»? Я, между прочим, хозяйка дома, мать четверых детей. Ну, скажи, откуда у меня силы для панели возьмутся? А? Я тебя спрашиваю! Ведь там каждый шиллинг нужно отработать! А у вашей мамочки такая хрупкая конституция...
ДЖОННИ (мягко). Мамочка, извини, но это твои проблемы... (Делает третью попытку уснуть.)
СОФИ. Э, нет, сынок! Денежки на жизнь — это и тебя касается, мой милый. (Обращается к близнецам, которые уже перебили все колбы и пробирки и теперь заняты дележкой какого-то другого имущества мистера Редлоу.) И вас, между прочим, тоже. Папочка заявил, что никого больше содержать не намерен.
ДЖОННИ (мигом проснувшись). Что-что-что? Как так никого?
РИЧАРД и ГЕНРИ. Мы же еще мааленькие...
ДЖОННИ. Меня, положим, он просто обязан содержать. По закону!
УИЛЬЯМ (не поднимая головы от чертежей). Закон, мой мальчик, писан для людей заурядных. А талант... он живет по своим законам. И с высоты орлиного полета взирает на вашу жалкую мышиную возню.
СОФИ. Ах, так? Мышиную возню, говоришь? Ну, ладно... Ну, ты у меня сейчас полетишь... орел с гусиными лапами!
И бедняга УИЛЬЯМ действительно летит со стула на пол, а потом отлетает в дальний угол комнаты. Но карающая длань разъяренной супруги настигает его и там.
СОФИ. Это тебе за мышиную возню! Это за панель... А это...
УЧЕНЫЙ (тщетно пытаясь оттащить ее от мужа). Бога ради, успокойтесь, миссис Тетерби. Драка в моем доме... Да как вам не стыдно?! Дети! Остановите же ее наконец!
ДЖОННИ (рассудительно). Мамочка, это, конечно, твои проблемы, но если полиция засвидетельствует побои, тебе придется заплатить штраф. (Наконец-то поворачивается к стене и засыпает.)
РИЧАРД и ГЕНРИ (хохоча). Мамочка папочке в зубы дала. Тра-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля-ля!
УИЛЬЯМ (кротко). Кровав, тернист путь истинного гения... Вот она, моя Голгофа! О-о-о... (Стонет.)
СОФИ (отталкивая Ученого и Джонни). Пустите меня! Не мешайте! Я долго терпела, но уж теперь я его добью.
С удесятеренной яростью набрасывается на Уильяма.
УИЛЬЯМ (не без удовольствия вживаясь в мученика). Отец! Папочка! Где ты?
И словно в ответ откуда-то сверху раздается глас отца: «Уильям! Где сын мой Уильям?»
Потолок проламывается, и Дедушка, восседающий в своей качалке, словно на троне, приземлятся в кабинете мистера Редлоу. Однако никого из Тетерби столь экстравагантное поведение родственника почему-то не удивляет.
УИЛЬЯМ. Папочка! Наконец-то!
СОФИ. А, подкрепление пожаловало!
РИЧАРД и ГЕНРИ. Старый дедушка Филипп, он к сидению прилип...
Вчетвером окружают ДЕДУШКУ, теребят его и наперебой выкрикивают.
РИЧАРД и ГЕНРИ. Старый дедушка Филипп, у него в носу полип...
УИЛЬЯМ. Папочка, помоги мне обуздать эту разбушевавшуюся стихию! Ты только представь...
СОФИ (отшвыривая мужа, как тряпичную куклу). Да уж, представьте, папаша! С моим слабым здоровьем и на панель! Позорище! (Опять замахивается на Уильяма.)
РИЧАРД и ГЕНРИ. Дедушка, дедушка, дай покачаться! Ну, что тебе, жалко? Ну, дай...
ДЕДУШКА (останавливая галдеж властным жестом судии). Зачем вы все так противно кричите? В мое время это считалось признаком дурного воспитания. В мое время почитали родителей. Помню, пошли мы с матушкой на Рождество в кафедральный собор. Я хоть и маленький был, но уже знал наизусть несколько молитв. Ах, как чудесно пахла восковая свечка... Воск был такой теплый и все капал и капал на мои парадные штанишки... Капал и капал... А потом матушка мне что-то говорила, только не помню что... Вы не знаете?.. И вообще, куда она подевалась? Такая моnbsp;двери.) Хотя нет... Знаешь что... Очень ужnbsp;меня такая хандра нападалалодая была, любила смеbrstrongnbsp;какие-нибудь полтора-два часа! Ияться... А, ладно, не имеет значения.
Паbrуза. Ее прерывает Джонни, который ухитрился выспаться, несмотря на царящий вокруг бедлам. Он обращается к Ученому.
ДЖОННИ. Не знаю, как вам, а по мне лучше бы стариков вообще не было. Пользы от них никакой, только настроение портят.
СОФИ. А что? Верно, сынок. Чего это вы, папаша, из-за ширмы выползли? Кто вас приглашал? Думаете, большое удовольствие на ваши морщины любоваться? Посмотришь — так и жить не захочется. Фу! От вас даже мышами воняет.
РИЧАРД и ГЕНРИ. Глупый дедушка Филипп, у него в носу полип. Пахнет дедушка мышами, громко хлопает ушами.
Наконец, они совместными усилиями выпихивают старика из качалки.
ДЕДУШКА. Непочтительные сопляки! Розгой бы вас, розгой по спине... О-ох! Моя спина... Моя поясница... (Хнычет, упав на пол.) Уильям, где сын мой Уильям?
УИЛЬЯМ (он уже оправился от побоев и, безмятежно насвистывая, по-хозяйски развешивает на стенах свои чертежи.). Папочка, сопротивляться волеизъявлениям общества бессмысленно. Я тебе больше скажу: это преступно! Да-да-да-да! Вокс попули вокс деи. Глас народа — глас Божий!
СОФИ. Ну, ладно, хватит философию разводить! Не хочет за ширму — пусть за окошком проветрится. (Берет старика за ноги.) Джонни, сынок, помоги мамочке!
УЧЕНЫЙ вдруг срывается с места и с той непомерной силой, какую обретает человек только в припадке ярости или в сновидении, расшвыривает в разные стороны СОФИ, ДЖОННИ, близнецов, а заодно и УИЛЬЯМА.
УЧЕНЫЙ. Вон! Вон! Вон отсюда! Хамы! Чудовища! (Поднимает Дедушку с пола и усаживает в качалку.)
УЧЕНЫЙ. Вы не ударились? С вами все в порядке?
ДЕДУШКА. А? Ударился? Какая глупая шутка! Обо что я мог удариться, сидя в качалке?.. Так вот, вернулись мы, значит, с матушкой из церкви домой, а там... И чего только не было тогда на рождественском столе! Как сейчас помню вазочку с солеными фисташками. О, я обожал соленые фисташки! Мой младший братец Томми, он их тоже любил, но как только он на секунду отвернулся, я придвинул к себе вазочку и раз-раз-раз! все орешки быстренько склевал. (Смеется.) Томми и глазом не успел моргнуть, а я раз-раз-раз!..
Продолжает счастливо смеяться, но вдруг резко умолкает, встретившись взглядом с УЧЕНЫМ.
ДЕДУШКА. А что это вы на меня так противно смотрите, дорогой сосед? Уильям! Софи! Я не хочу, чтобы он на меня так смотрел. Мне делается неприятно.
СОФИ. А он вообще довольно противный субъект. (Ученому.) С чего это вы тут свои порядки устанавливаете? А, мистер Редлоу?
УЧЕНЫЙ. Как это «с чего»? Я тут живу! Это м о й дом!
ДЖОННИ. Ну, положим, такие вещи надо подтверждать. Документально.
СОФИ. Браво, сынок! Ты у меня прямо профессор!
УИЛЬЯМ. Вот-вот-вот! И без подписи нотариуса, мистер Редлоу, документ считается не-ле-гали-зованным!
РИЧАРД и ГЕНРИ (дергая Ученого за полы костюма). Покажи документ! Документик покажи! А-а-а, нету! Мы сейчас в полицию заявим.
УЧЕНЫЙ. Да вы что, обезумели все? Я живу здесь пятнадцать лет и исправно плачу... И вы это прекрасно знаете!
СОФИ. Я знаю только одно: у меня большая семья, и лишняя комната нам бы не помешала.
УИЛЬЯМ. Да-да-да-да! Мне совершенно необходим рабочий кабинет.
ДЖОННИ. А мне — отдельная спальня.
РИЧАРД и ГЕНРИ. А нам комната для игр!
Внезапно раздается голос: «Да чего болтать? Бейте его!» И на столе, как на трибуне, вдруг возникает неизвестно откуда появившийся Оборвыш — босой, лохматый, с лихорадочным блеском в глазах.
ОБОРВЫШ. Булку черствую дал? Думал откупиться? Не выйдет, мозгляк! За все ответишь. (Обращаясь к Джонни.) А ну, тащи веревку. Сейчас вязать будем. А вы окружайте его! Быстрее! Ну?!
Однако семейство Тетерби, несмотря на все свое удальство, как-то не очень уверенно следует приказам ОБОРВЫША.
ОБОРВЫШ. Что, боитесь? Крысы! А он (тыкая пальцем в Ученого) не боялся. Книжки всю жизнь читал. Вон руки какие белые! (Кричит.) Пиявка! Паразит! Эксплуататор! Думал, так и будешь всю жизнь каракули выводить? Не пройдет! Мы с такими писаками живо разберемся! Все, все до одного будете отвечать... Ура!
ДЕДУШКА. Ура!! По коням! Сабли наголо!
С юношеской резвостью вскакивает с качалки и размашисто, от души лупит Ученого палкой по спине. Тут и все остальные срываются с места и дружно набрасываются на мистера Редлоу. Джонни бежит за веревкой. Близнецы хватают со стола гроссбух и по очереди бьют им бедного мистера Редлоу по голове.
РИЧАРД и ГЕНРИ. Дай я! Ты уже два раза стукнул. Сейчас, погоди... Последний разок... Вот тебе, вот тебе, вот тебе!
УЧЕНЫЙ. За что? Я же хотел сделать вас счастливыми! Я думал о будущем...
ОБОРВЫШ. Будущее — это я! Понял? (Хватает веревку, услужливо протянутую Джонни, и ловким движением накидывает ее на шею Редлоу.) И я буду решать, что там, в будущем, будет.
УЧЕНЫЙ (хрипит). Пощадите... Больно... Что я вам сделал?
СОФИ. Кончали бы с ним поскорее, что ли. А то как-то неприятно.
УИЛЬЯМ (помогая затягивать петлю). Да-да-да-да! Впредь уличные казни надо запретить как анти-гу-ман-ное зрелище. Ну право же, зачем портить людям настроение?
ДЖОННИ. Я лично считаю, что наша сила в оптимизме.
РИЧАРД и ГЕНРИ (беснуясь). В оптимизме, в опти-клизме-вопти-копти-мопти-пти!
Их оголтелые выкрики очень скоро превращаются в гул невидимой толпы, и на фоне этого гула звучит речь ОБОРВЫША, в которой безошибочно угадываются интонации нарастающего истерического ликования.
ОБОРВЫШ. Господа! Товарищи! Сограждане! Тудэй, ком тужур, наш народ... дольче белла вита!.. В единстве и согласии... во имя мира и прогресса... только светлое... только радостное... Только помогающее жить...
Все присутствующие, кроме Редлоу, подхватывают и хором повторяют за ОБОРВЫШЕМ слова, звучащие как заклинания.
ОБОРВЫШ. Свобода!
ВСЕ. Свобода!
ОБОРВЫШ. Равенство!
ВСЕ. Равенство!
ОБОРВЫШ. Братство!
ВСЕ. Братство!
Дружно скандируя, присутствующие столь же дружно сооружают виселицу и волокут к ней УЧЕНОГО.
ОБОРВЫШ (деловито, обращаясь к Джонни). Когда скажу «счастье», выбьешь из-под него стул.
ДЖОННИ. Будет исполнено, сэр.
УЧЕНЫЙ. Умоляю! Дайте мне последнее слово! По закону Британской империи! Вы обязаны соблюдать закон, джентльмены!
ДЖОННИ. А кто вам сказал, что мы джентльмены, сэр?
УИЛЬЯМ. Да-да-да-да! И законы ваши нам не указ. Мы теперь сами будем ю-рис-пру-денты!
ДЕДУШКА (замахиваясь на Ученого палкой). Воля народа — вот высший закон! И не тебе... (закашлявшись)... Крючкотворы, очернители... Всех, всех вас на фонари...
УЧЕНЫЙ (вдруг сдавшись, устало). Делайте, что хотите, только поскорей. Может, это действительно принесет вам счастье...
Внезапно раздается смех.
МУЖСКОЙ ГОЛОС (насмешливо). Твоя стойкость заслуживает восхищения! Не каждый с петлей на шее сохраняет верность идеалам.
Появляется ПРИЗРАК. Вместе с ним в комнату вторгаются мрак и ветер, и этот ветер, закружив семейство Тетерби и Оборвыша, как бы выдувает их из трехмерного пространства и перемещает в плоский мир теней. Они маячат на стене, и поначалу еще можно догадаться, где Софи, где Дедушка, а где близнецы... Но знакомые силуэты вскоре утрачивают свои очертания и вот уже никто, даже самый внимательный зритель, был бы не в силах отличить их ни друг от друга, ни даже от теней, отбрасываемых ретортами, колбами и штативами.
ПРИЗРАК (подходя к Ученому и снимая с его шеи веревку). Открой глаза. Все кончено.
УЧЕНЫЙ (сомнамбулически). Где я?
ПРИЗРАК. В непроходимой чаще, Артур.
УЧЕНЫЙ. А где они?
ПРИЗРАК. В трясине. И похоже, им оттуда не выбраться.
УЧЕНЫЙ (словно очнувшись). Мерзавец! У тебя еще хватает цинизма на поэтические метафоры! Или ты забыл, кто все это подстроил? Нет, ты не просто шут и мерзавец, ты настоящее порождение тьмы. Прочь от меня, нечистая сила! (Замахивается)
ПРИЗРАК (пародируя Уильяма). Ай-я-яй, профессор! А еще в университете обучались! А кто говорил, что не верит ни в Бога, ни в дьявола? Ох уж мне эти просвещенные интеллигенты... (Меняет тон на серьезный, почти угрожающий.) Я порождение твоей тьмы. Слышишь, Одержимый? Я прихожу, когда меня зовут. Я — это ты.
УЧЕНЫЙ (сразу сникнув). Да, я это знал. Глупо было не догадаться. Кому еще могли быть ведомы мои тайные мысли? Да, значит все непоправимо! Непоправимо? Скажи! Хотя что ты можешь мне ответить...
ПРИЗРАК (глухо). Открой ей, пусть войдет.
УЧЕНЫЙ. Молчи! Не смей называть ее имя! Ты никогда, никогда этого от меня не добьешься.
ПРИЗРАК. Поздно. Она уже здесь.
УЧЕНЫЙ. Нет! Нет! Не может быть. Я ее не пущу! Даже если весь мир переполнится двуногими чудовищами, она... Нет! Она не должна стать жертвой моего сатанинского дара! Умоляю, ради всего святого...
ПРИЗРАК (насмешливо). Что ж, апелляция к святыням в устах безбожника звучит более чем убедительно. Только похоже, душа твоя так и осталась незрячей, мой бедный Артур.
Шагает в потухший камин с той же будничной простотой, с какой мы шагаем за порог дома. УЧЕНЫЙ сидит, скорбно уронив голову на колени, и ничто не согревает его в этом мире. Он одинок сейчас, как только может быть одинок человек, оставленный всеми, даже своим двойником.
За спиной УЧЕНОГО бесшумно отворяемся дверь, и в кабинет входит МОЛЛИ с младенцем на руках.
УЧЕНЫЙ (не поднимая головы). Уходи! Сейчас же уходи!
Молли не отвечает и по-прежнему бесшумно, как видение, движется по комнате.
УЧЕНЫЙ (оставаясь в той же позе). Нет уж, неправда, тебя я не звал. Я вообще о тебе не думал. Ты слышишь? Не приближайся ко мне.
Молли осторожно кладет на кровать свою драгоценную ношу и, подойдя к погасшему камину, протягивает вперед руки, словно желая согреть их. И в ответ на ее желание в камине загорается огонь.
УЧЕНЫЙ (отворачиваясь от нее). Не смотри на меня, это хуже проказы. Твой брат, его жена, дети... Я не знаю, что случилось, но почему-то, едва утратив память о плохом, они утратили и любовь... Утратили жалость и сострадание. Все, что меня в них так трогало и умиляло. Только гадкий Оборвыш почему-то остался прежним... Что ты делаешь? Не смей! (Кричит.) Не смей смотреть мне в глаза! Молли!!
Но МОЛЛИ, как бы не слыша, берет его голову в ладони.
МОЛЛИ (пристально глядя на Редлоу). Говоришь, он остался прежним... А ты не пробовал жить в картонной коробке, Артур? Не пробовал питаться объедками из помойного бака?
УЧЕНЫЙ. Но ведь мой дар... Он же избавляет людей от тягостных воспоминаний! И если у мальчишки их было так много...
МОЛЛИ (смеется и говорит тоном матери, которая вразумляет несмышленое чадо). Да не мучили его никакие воспоминания! Ад, мой милый, существует для тех, кто хоть что-то знает о рае... А этот малыш даже не знал, что такое дом.
УЧЕНЫЙ. Ты хочешь сказать, что, не ведая радости, мы не чувствуем и скорби? Но тогда... тогда, выходит, что и скорбь, живущая в нашей памяти, неотделима от радости?
МОЛЛИ. Ну, конечно, милый, ведь это так просто... И знаешь, почему не стоит нам забывать обиды, которые мы претерпели от людей?
УЧЕНЫЙ (бормочет, как в забытьи). Да, да, говори, Молли...
МОЛЛИ. Потому что мы можем прощать их, и это тоже дает нам радость. (Тихо улыбаясь, Молли хочет погладить Редлоу по голове.)
УЧЕНЫЙ (резко). Вот как? Но тогда кого же должна простить ты за смерть своего ребенка? В чем твоя радость? А?! Я вижу, тебе нечего сказать, кроткая Молли!
МОЛЛИ (безмятежно). А он и не умер вовсе, мой ангелочек. Вот же он здесь, со мной.
Берет запеленутого младенца на руки, качает его, напевая.
МОЛЛИ (поет):
Рождество пришло в твой дом!
Спи, малыш пригожий.
В Вифлееме сладким сном
Спит Сыночек Божий.
Под жемчужною звездой
В колыбели золотой -
Аллилуйя, аллилуйя! -
Спит Сыночек Божий.
Посмотри, какой красивый у меня мальчик, Артур! Взгляни на него, и ты сразу все поймешь! Ну! Я прошу тебя, взгляни!
УЧЕНЫЙ. Нет... нет... Я не могу... Мне страшно!
Говоря это, он, словно сомнамбула, берет из рук Молли ребенка, и как только взгляд его впивается в маленькое личико, младенец пронзительно, истошно кричит... Редлоу вздрагивает и роняет младенца.
УЧЕНЫЙ. Молли, я не хотел, ты же знаешь... Я этого не хотел... Мрак, вечный мрак!

Резко вспыхивает свет, и вдруг оказывается, что Ученый вовсе не у себя дома, а в маленькой комнатке Тетерби. Да-да, он по-прежнему в гостях у Тетерби, где жарко горит камин, на столе красуются «останки» рождественского гуся, а из-за ширмы доносится храп Дедушки и посапыванье близнецов.
СОФИ (приговаривает, кормя Малютку). Молох ты мой ненасытный, обжора моя маленькая... (Ученому.) Бедный мистер Редлоу! Вы так сладко спали, а эта крикунья все-таки вас разбудила...
УИЛЬЯМ (внося дымящийся пудинг). Ай-я-яй! Какая обида... Мы предполагали вызволить вас из объятий Морфея, когда начнется бой часов, а вы возьми и проснись раньше времени!
УЧЕНЫЙ (растерянно). Так значит, я...
УИЛЬЯМ. Да-да-да-да! Стихия сна завладела вами буквально на полуслове и унесла в какие-то далекие, неведомые сферы... Надеюсь, путешествие в царство грез было полно приятных сюрпризов? В рождественскую ночь и сны должны быть самые что ни на есть...
УЧЕНЫЙ. Постойте, Уильям... А где же... Что, разве мы так и сидели тут втроем?
УИЛЬЯМ. Ну почему же втроем? А Тот, ради которого мы собрались? Неужели вы не ощущаете Его прямо-таки магнетического присутствия в эту святую ночь?
УЧЕНЫЙ. Понятно. Значит, я уснул и видел сны... М-да... Любопытный сюжет...
Внезапно раздается стук в дверь, и приятный женский голос вопрошает.
ГОЛОС. К вам можно?
Появляется МОЛЛИ.
СОФИ. Молли, дорогая, наконец-то! А мы уж тебя и не ждали.
УИЛЬЯМ. Да-да-да-да! Почему ты заставила своего брата волноваться, детка? (Торжественно откашливаясь.) Многоуважаемый мистер Редлоу! Позвольте вам представить мою горячо любимую сестру Молли. Вы ведь, наверно, не подозревали, что у меня сестра?
УЧЕНЫЙ (бормочет). Почему же? В каком-то смысле я это уже знал.
УИЛЬЯМ. Ну, тогда будем считать, что это стихийное прозрение! Ах, мистер Редлоу, меня, конечно, можно обвинить в пристрастности, но поверьте, моя сестра Молли это... это...
УЧЕНЫЙ. Это сущий ангел.
УИЛЬЯМ (ликующе подхватывает). Вот видишь, сестрица! Проницательному человеку достаточно только взглянуть на тебя — и ему сразу все ясно!
СОФИ. Уильям, ты так заморочил голову нашим гостям, что мы, чего доброго, пропустим Рождество!
УИЛЬЯМ. Да-да-да-да! Скорее за стол, друзья мои! Позвольте наполнить ваши кубки. (Слышится бой часов.) С Рождеством! С Рождеством, друзья!
Все оживляются, поздравляют друг друга. Малютка просыпается от шума и снова начинает орать. СОФИ готова уже вскочить из-за стола, но МОЛЛИ опережает ее.
МОЛЛИ. Посиди, дорогая, я сама ее успокою. (Взяв Малютку на руки и укачивая ее, подходит к окну.)
УИЛЬЯМ (шепотом). Бедная, бедная моя сестра! Она пережила такую трагедию...
УЧЕНЫЙ. Я знаю. (Тоже подходит к окну. Тихо.) Молли... Наверно, это покажется вам глупым, но, пожалуйста, спойте ей колыбельную.
МОЛЛИ (улыбаясь). Колыбельную? Ну конечно, мистер Редлоу! С удовольствием. (Поет.) «Баю-бай, баю-бай, спи, малютка, засыпай».
УЧЕНЫЙ (перебивая ее, почти грубо). Нет-нет, это совсем не то! (Смутившись.) Вернее, я хотел сказать... Вы не знаете такую колыбельную... ну... там еще говорится про жемчужную звезду?.. Впрочем, это все мои фантазии...
МОЛЛИ. Постойте, я, кажется, понимаю, что вы имеете в виду. (Напевает.)
«Рождество пришло в твой дом!
Спи малыш пригожий...»
Это?
УЧЕНЫЙ. Да, это!
МОЛЛИ. Удивительно! Неужели вы ее знаете? Я слышала эту колыбельную только в раннем детстве от прабабушки-ирландки и думала, никто ее уже не помнит.
Снова хнычет Малютка.
МОЛЛИ. Шшш, спи, моя маленькая. (Поет.)
Рождество пришло в твой дом!
Спи, малыш пригожий.
В Вифлееме сладким сном
Спит Сыночек Божий.
Под жемчужною звездой,
В колыбели золотой -
Аллилуйя, аллилуйя! -
Спит Сыночек Божий.
А тем временем на небе и вправду загорается яркая рождественская звезда. Супруги Тетерби, Молли и Ученый смотрят на нее, прильнув к окну, и не замечают, как в комнату прошмыгивает Оборвыш.
ОБОРВЫШ. Ух, ты! Харчей-то сколько! Лопну, но съем. (Поспешно набивает рот и карманы и, счастливо урча, исчезает.)
КОНЕЦ

 

СОФИ.

Рубрика: Пьесы